Знакомое побережье было загромождено

Катаев Валентин Петрович. Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона

знакомое побережье было загромождено

Знакомое побережье было загромождено плоскими, довольно толстыми льдинами,(какими?) которые светились на месте обломов. На каждом коньке было по четыре дутых колесика — два впереди, два сзади . Знакомое побережье было загромождено плоскими, довольно толстыми. Знакомое побережье было загромождено плоскими, довольно толстыми льдинами, которые светились на месте обломов зелено-голубым стеклом.

Воображение рисовало мне картину ночного города, освещенного странной луной уголовных романов, змеиный блеск гранитных мостовых и стремительную пролетку на резиновых шинах, в которой мчится, закрыв лицо плащом, борец Черная маска.

Путая следы, он мчится из цирка, где только что бросил на лопатки своего очередного соперника, в гостиницу. В моем представлении на Черной маске должен быть блестящий цилиндр, как у Макса Линдера, и в руках драгоценная трость из палисандрового дерева с набалдашником из чистого золота.

Он несметно богат и знаменит, как и все прочие чемпионы мира. В то время, шатаясь по городу в своих гимназических, сшитых на вырост шинелях и выслеживая таинственную Черную маску, мы с моим закадычным другом Борей Д.

А сами чемпионы с полинявшими усами, в егеровских фуфайках с короткими рукавами или в ситцевых рубахах, в спущенных подтяжках играли за непокрытым столом в домино, шашки или подкидного дурака распухшими от частого употребления, засаленными картами с обтрепанными уголками, делая копеечные ставки и складывая их в жестяную коробочку от монпансье Жоржа Бормана.

Да и фамилии у них большей частью были простые, мещанские, и это Дядя Ваня давал им звучные псевдонимы, заставлявшие вздрагивать наши еще детские, доверчивые сердца и тревожить воображение целого города в течение нескольких месяцев, пока длился чемпионат. Поддавшись общему сумасшествию, мы с Борей на последние копейки покупали открытки с портретами чемпионов и выслеживали Черную маску, по нескольку часов ожидая в тени подъезда минуты, когда взмыленный рысак примчит к воротам цирка подпрыгивающую пролетку на дутиках, откуда выскочит Черная маска.

Увы, наши розыски ни к чему не приводили. Черная маска была неуловима. Теперь-то я знаю, что, по всей вероятности, в это время он сидел где-нибудь в цирковом буфете — разумеется, уже без маски, в черной мещанской чуйке — и пил чай в компании своих товарищей по чемпионату, ругая на чем свет стоит сквалыгу Дядю Ваню, не заплатившего за последние два месяца, или же играл в меблирашках в лото по маленькой, закрывая выпадающие цифры морскими ракушками, собранными на Ланжероне.

Бывали экстренные случаи, когда, кроме Черной маски, появлялась Красная маска, и это снова подогревало интерес к чемпионату. Тогда нечто вроде повального безумия снова охватывало город, и высшая точка этого безумия была борьба Черной и Красной масок до результата.

Грани безвременья: Побережье

Тут цирк ломился от публики, цены подскакивали вдвое, даже втрое. В конце концов зрители узнавали, кто скрывался под черной и красной маской.

Потный борец стаскивал со своей бритой головы маску. Обычно это был какой-нибудь известный, но почему-то выпавший из памяти чемпион. Борцы уезжали все вместе со своими женами, детьми, кастрюлями, керосинками куда-нибудь в другой русский город, а то и за границу, например в Константинополь, на полугрузовом пароходе австрийского Ллойда по льготному тарифу, в третьем классе, то есть превратившись в трюмных пассажиров.

Там, в трюме, при зеленом свете бегущих мимо иллюминатора морских волн, они в своих егеровских фуфайках продолжали играть по копейке, по сантиму, по пиастру в домино, выкладывая на качающемся столе костяшки в виде длинной черной ящерицы с белыми пятнышками. Для наших родителей это было настоящим бедствием: В особенности страдали чулки, из которых мы делали маски, безжалостно выкраивая ножницами кружки для глаз. Играл он отлично и каждый раз насаживал громадный шар из желтого букса на маленький деревянный шпенек… Промахнувшись на тридцать седьмом ударе, он открыл шкаф, и в этом шкафу Дюруа увидел штук двадцать изумительных бильбоке, перенумерованных, расставленных в строгом порядке, словно диковинные безделушки из какой-нибудь коллекции… Это мне напомнило, что в детстве, в юности у нас тоже были распространены бильбоке, которые, впрочем, делались все на один манер: На шелковом длинном шнурке болтался привязанный к балясинке красный деревянный шарик с просверленной в нем круглой дыркой.

Можно было ловким движением руки подбрасывать этот шарик так, чтобы он с приятным хлопаньем попадал в чашечку, а можно было подставить острый конец и насадить на него шарик… Посадить шарик в чашечку было, конечно, гораздо легче, чем попасть острием в его дырочку, но среди нас, гимназистов, попадались великие мастера, делавшие это запросто.

Архангельский Антон. Грани безвременья: Побережье

Почти у всех мальчиков и девочек в ранцах и карманах лежали бильбоке, и в каждую свободную минуту их извлекали на свет божий, и раздавались звонкие деревянные щелчки шариков, не попавших в чашечку, и плотное хлопанье — попавших. Шарики садились на острие почти беззвучно. Потом эта игрушка как-то постепенно вышла из моды. Оно вызывало представление об удивительно приятном, музыкальном звуке щелкающего деревянного шарика и о темно-красной лакированной поверхности всей этой игрушки, искусно выточенной кустарями, вроде тех мельниц, счетов, пасхальных писанок, бирюлек и волчков, которые так украшали наше детство.

Помню, однажды появилась новая игрушка, окончательно вытеснившая бильбоке. Девочка-гимназистка лукаво посмотрела на меня из-под полей своей форменной касторовой шляпы с салатно-зеленым бантом, из-под своей русой челочки, затем, таинственно отвернувшись, порылась в своей клеенчатой книгоноске, что-то сделала и вдруг быстро обернулась, протянув ко мне руку, кисть которой превратилась в какое-то странное, забавное и очень милое существо с целлулоидной узколобой, щекастой головкой и глупыми большими глазами.

Это существо, одетое в пестрый фланелевый балахончик, имело две фланелевые ручки, которые уморительно двигались, в то время как головка качалась, как у китайского болванчика, и, казалось, делала мне гримасы.

знакомое побережье было загромождено

Я сразу понял всю простую механику этой игрушки: На средний палец надевалась пустая целлулоидная головка с надутыми щеками, а два других пальца исполняли роль ручек.

Девочка посмотрела на меня лисьими глазками, прозрачными, как леденцы, и захохотала. Мне подарили на именины. Затем бибабо сделал мне прощальный жест обеими фланелевыми ручками, а девочка произнесла скороговоркой: Як, Як-цидрак, Як-цидрак-цидрони; жили-были три китайки: И девочка умчалась, громыхая пеналом в своей клеенчатой книгоноске, издали бросив на меня взгляд, похожий на взгляд маленького бибабо.

Я увидел их впервые, когда по асфальтовому тротуару мимо наших ворот с шумом проехал незнакомый реалист, показавшийся мне гораздо выше своего настоящего роста. На его ногах я увидел металлические роликовые коньки, прочно прикрепленные к ботинкам ремешками с блестящими пряжками.

На каждом коньке было по четыре дутых колесика — два впереди, два сзади, и эти колесики на шариковом ходу с непривычным звуком — шумным, железным шорохом — катились по асфальту, делаясь сами цвета асфальта.

Как по мановению волшебного жезла роликовые коньки стали продаваться во всех игрушечных и спортивных магазинах, пополнив собою ассортимент летних игрушек: Роликовые коньки были на разные цены — от дорогих никелированных до сравнительно дешевых, с коричневыми колесиками из прессованного картона. Всюду, где только были асфальтовые тротуары, с шумом и лязгом проносились мальчики и девочки, упоенные возможностью кататься на коньках летом по городу, где повсюду виднелись дымящиеся котлы асфальта, придающие и без того душному южному лету в городе нечто адское.

Так наступила эпоха роликовых коньков. Почти одновременно с детьми ею завладели взрослые господа и дамы, превратившие катание на роликовых коньках в некое вечернее, даже ночное развлечение вроде кафешантана. Скетинг-ринг представлял собою асфальтовый каток в специальном закрытом помещении, у входа в который вечером зажигались гелиотроповые электрические фонари и на жаркую улицу вылетали зазывающие звуки матчиша, в которых тоже чудилось нечто порочное.

Туда ходили молодые богатые господа и дамы с роликовыми коньками в руках, иные подкатывали на лихачах, и мы, мальчики, смутно догадывались, что дело тут не только в катании на роликовых коньках. Разумеется, я ни разу в жизни не был в скетинг-ринге и не видел, что там делается.

Вижу глухой темный переулок, выходящий на круглую Греческую площадь, и в воротах, под газовым фонарем, женская фигура с роликовыми коньками в руке. Лицо наполовину закрыто тенью шляпки, а наполовину зелено от газового света. Она делает нерешительное движение и шепчет якобы в сторону: Каток Еще только лужи стали по ночам замерзать и утром лед на них ломался под ногой, как оконное стекло, а уже надо было спешить к сапожнику, чтобы он врезал в каблуки пластинки для коньков.

Зима начиналась пластинками для коньков и появлением стекольщиков, которые поправляли в гимназии зимние рамы, вставляли выбитые стекла и замазывали окна. Стекло и замазка царили в гимназических коридорах. Старая замазка валялась на метлахских плитках — сухая и хрупкая, а новая, распространяя острый запах олифы, лежала на подоконниках в виде округлых глыб с отпечатками пальцев.

Замазка была белая и желтая. Зима слышалась в тонком, резком звуке алмаза, которым стекольщики проводили прямые линии по стеклу, приложив к нему линейку, а затем отламывали длинные узенькие полоски, чем-то отдаленно напоминающие внутренности максимальных термометров. Эти стеклянные полоски были квадратного сечения, легко ломались и, в общем, представляли для нас мало интереса в противоположность свежей замазке, которую мы, отщипывая от тяжелых круглых кусков, раскатывали между ладонями, как тесто, превращая в длинные мягкие сосульки с рубчатыми отпечатками наших ладоней.

Мы лепили из них разные удлиненные фигурки. Замазка щекотно отлепливалась от ладоней, оставляя на коже приятную влажность олифы. Полоски старой замазки хрустели под ногами, мазали полы, а тоненькие стеклянные обрезки стекла дробились под каблуками. Может быть, поэтому мне до сих пор первый ледок на лужах кажется оконным стеклом и осень пахнет желтой замазкой, а начало зимы — белой. Кроме того, начало зимы как бы олицетворялось появлением пластинок для коньков.

Эти железные — может быть, даже стальные! Каблуки мальчиков звенели по мраморным и чугунным лестницам, по метлахским плиткам коридоров, царапали паркетные полы в классах.

У нас зима устанавливалась медленно, неохотно. Долго опадали желтые листья. Долго чернели обнаженные деревья, не отличаясь цветом своим от осенней земли, тугой и холодной, еще не покрытой снегом. Но вот наконец распространялась весть, что каток в городском саду замерз. Этим шпеньком выковыривался первый снег, набившийся в скважины пластинок. Затем коньки вставлялись особым шипом в эту скважину, круто поворачивались и прикручивались к ботинку особыми цапфами.

Для большей надежности сквозь косые прорези в задней части коньков пропускался ремешок и туго затягивался на самую последнюю дырочку. После этого, чувствуя, как увеличился мой рост, я неуклюже шел из жарко натопленной раздевалки по морозно громыхающим дощатым сходням на опасно блестящий, еще неиспорченный зеркальный лед. Шатаясь с непривычки и хватаясь руками за легкие от мороза сосновые перила, я съезжал на ледяное поле катка, отражавшее электрические лампочки, развешанные над главной площадкой катка, над его аллеями и глухими закоулками, где было все же темнее, чем в других местах, и присутствовало что-то любовное.

Почти пустой каток быстро наполнялся. Играл духовой оркестр, и его парадные такты отражались от больших домов центральной части города. Одной рукой она держалась за спинку стула-саней, а другой, спрятанной в муфточку, балансировала и, увидев меня, замахала этой маленькой меховой муфточкой.

Мы поздоровались, и она, не без усилия оторвавшись от спасительного стула и найдя опору во мне, протянула мне свои руки. Одна моя рука влезла в теплое гнездышко ее муфты и осторожно пожала там ее слегка влажные теплые пальчики, вынутые из варежки.

Потом я сжал и всю кисть ее руки, показавшуюся мне нежной, беспомощной, как еще неоперившийся птенчик. Скрестив руки, мы ритмично катались по кругу, стараясь попадать в ногу, и когда оказывались под голой электрической лампочкой, то наши тени исчезали, а потом снова появлялись, но уже с другой стороны, иногда двоились, троились, превращаясь в теневую звезду.

А духовой оркестр играл волшебно-печальный вальс, и такты, которые мягко отбивал пыхтящий турецкий барабан, улетали за предел катка, отдаваясь в бриллиантово освещенных витринах Дерибасовской. И в душе моей было нечто такое щемящее, что я готов был заплакать от счастья, а потом, провожая ее домой, чувствовал запах ее шерстяной шубки с котиковым воротником, слегка надушенным каким-то знакомым цветочным одеколончиком, свежим, как весенний сад, и мы сжимали в муфте влажные ладони друг друга, сплетали пальцы, и я нес на ремешке ее коньки вместе со своими, и коньки наши звякали друг о друга, а по тротуару звонко стучали и царапали плитки лавы наши каблуки с врезанными в них стальными пластинками, и я видел искоса ее розовое, как крымское яблочко, лицо и чистенькое, хорошенькое ушко, выглядывающее из завитушек волос, слегка тронутых инеем.

Как некогда написал Фет: Но ей было, кажется, не более пятнадцати. Может быть, даже четырнадцать. Не помню уже, как ее звали. Замерзшее море Знакомое побережье было загромождено плоскими, довольно толстыми льдинами, светящимися на месте обломов зелено-голубым стеклом черноморской воды; сверху они были сахарно-белые, и по ним можно было шагать не скользя; но трудно было перелезать с одной вздыбленной льдины на другую; иногда приходилось садиться на поднятый край одной льдины, спуская ноги на другую, или же прыгать, упираясь одной рукой в обломанный край, на вид хрупкий, а на самом деле крепкий, как гранит.

По этому хаосу нужно было идти довольно долго, прежде чем нога ступала на ровное поле замерзшего до самого горизонта моря.

Впрочем, по этому на вид ровному ледяному пространству идти было нелегко: До самого горизонта под ярким, холодным солнцем, сияющим, как ртутная пуля капитана Гаттераса, блистала нетронутая белизна соленого, крупно заиндевевшего льда, и лишь на самом горизонте виднелись иссиня-черная полоса открытого моря и силуэт вмерзшего в лед иностранного парохода-угольщика. Под ногами гремел лед, давая понять, что подо мною гулкое, опасное пространство очень глубокой воды и что я шагаю как бы по гулкому своду погреба, мрачная темнота которого угадывалась подо мною в глубине.

Я помню скопления белых пузырьков воздуха, впаянных в толщу льда, напоминавшие ландыши. Надо всем этим синело такое яркое небо и стояла такая высокая, неестественная тишина и таким нежно-розовым зимним цветом был окрашен берег Дофиновки, безукоризненно четко видневшийся сквозь жгучий, хрустальный воздух, от которого спирало дыхание и мохнатый иней нарастал на краях верблюжьего башлыка, которым была закутана моя голова поверх гимназической фуражки, что четырнадцать градусов мороза по Реомюру казались температурой, которую немыслимо выдержать ни одному живому существу.

Однако вдалеке на ледяном поле кое-где виднелись движущиеся человеческие фигурки. Это были горожане, совершающие свою воскресную прогулку по замерзшему морю, для того чтобы поглазеть вблизи на заграничный пароход. Лазурная тень тянулась от каждого человечка, а моя тень была особенно ослепительна и велика, переливаясь передо мной по неровностям ледяного поля и перескакивая через торосы.

Наконец я добрался до кромки льда, за которой в почти черной дымящейся воде стоял громадный темно-красный корпус итальянского угольщика с белым вензелем на грязно-черной трубе, вензелем, состоящим из скрещенных латинских букв, что придавало пароходу странно манящую, почти магическую притягательную силу.

Очень высоко на палубе стоял итальянский матрос в толстом свитере, с брезентовым ведром в руке и курил длинную дешевую итальянскую сигару с соломинкой на конце, а из круглого отверстия — кингстона с высоты трехэтажного дома непрерывно лилась, как водопад, вода из машинного отделения, оставляя на старой железной обшивке уже порядочно наросшие ледяные сосульки.

Итальянский матрос махал кому-то рукой, и я увидел две удаляющиеся к берегу фигурки, которые иногда останавливались и, в свою очередь, махали руками итальянскому матросу. За ними тянулся двойной лазурный след салазок, которые они тащили за.

Погуляв по кромке льда и налюбовавшись итальянским угольщиком, я отправился обратно. Солнце уже заметно склонилось к западу, за город, за белые крыши со столбами дыма, за синий купол городского театра, за памятник Дюку.

Мороз усиливался с каждой минутой. Я машинально шел по длинному двойному следу салазок и вдруг уже совсем недалеко от берега увидел на поверхности косо вздыбленной льдины с зеленым обломом какую-то надпись, глубоко и крупно вырезанную чем-то острым, возможно, концом железной тросточки из числа тех, что любили брать с собой на воскресную прогулку наши мастеровые и рабочие заводов.

Может быть, они сами делали для себя эти железные тросточки с круглой рукояткой. Впервые в жизни я прочитал на льдине сочетание не вполне понятных для меня слов: Что бы могло значить это заклинание, в один миг как бы приблизившее меня к людям всех стран? Прыгая с последней льдины на обледеневшие камни берега, я увидел трех пограничных солдат в башлыках и фуражках с зелеными околышами, которые карабкались по острым торосам, направляясь к итальянскому пароходу.

Розовое солнце блестело на кончиках их вороненых четырехгранных штыков с ложбинками для стока крови. У них был вид опоздавших людей. Даже отец, который в моем представлении был нравственно выше всех людей в мире, вдруг оказался в присутствии доктора Флеммера неуверенным в себе человеком с ординарной внешностью и робкими манерами.

Я сразу понял причину робости папы: Впрочем, для меня папа не пожалел бы никаких денег. Как бы прочитав его мысли, доктор Флеммер, вытирая руки полотенцем, сказал с сильным немецким акцентом, что первый визит стоит два рубля, а последующие по рублю, не считая чаевых ассистентке-горничной и материалов. Затем, онемев от ужаса, я взгромоздился на зубоврачебное кресло, прижал затылок к двум кожаным подушечкам, а Флеммер стал нажимать ногой в хорошо вычищенном штиблете на какой-то кривой рычаг с педалью, и я стал толчками подниматься вверх, видя, как вместе со мной подымается стакан с дезинфицирующей водой бледно-сиреневого цвета и особая, какая-то весьма научная плевательница, к красному стеклу которой прилип клочок мокрой гигроскопической ваты, оставшейся, по-видимому, от предыдущего пациента.

В обморочной тишине кабинета звонко тикали часы. Затем я уловил страшное слово, произнесенное с еще большим презрением: При этих словах папа вздрогнул, но Флеммер успокоил его, сказав, что платиновая пломба будет стоить вместе с работой всего восемь рублей, то есть ненамного дороже серебряной.

Помню покрасневшие веки добрых папиных глаз и его решительное согласие на восемь рублей, в котором чувствовалась самоотверженная решимость не жалеть никаких денег, а если нужно, то даже обратиться в кассу взаимопомощи, лишь бы сохранить зуб своего мальчика. После этого Флеммер снова заставил меня как можно шире разинуть рот и чем-то блестящим слегка дотронулся до обнаженного нерва. Это вызвало такую адскую боль, которую можно было бы изобразить графически лишь следующим образом: Я был для него не человек.

Покопавшись в какой-то банке на стеклянном лотке рядом с плевательницей, он положил пинцетом в дупло ватку, пропитанную острой эссенцией гвоздичного масла, и мой рот сразу наполнился горячей слюной. Флеммер велел мне ополоснуть рот гигиенической водой, и я благоговейно вынул полный стакан из тугой подставки, хлебнул из него и сплюнул в плевательницу, любуясь потеками воды и слюны, побежавшими по красному стеклу в черную дыру плевательницы. На этом первый визит был закончен, и, заплатив Флеммеру два серебряных рубля, которые Флеммер тут же записал в особую, толстую, чрезвычайно аккуратную приходо-расходную книгу, папа дрожащими руками помог мне выбраться из кресла, опустившегося.

Я чувствовал себя как после причастия, и мне было мучительно жалко папу, заплатившего два рубля Флеммеру и полтинник горничной и взявшего на себя обязательство заплатить в дальнейшем еще гораздо большую сумму. Как предсказал Флеммер, зуб мой болел еще ровно два часа. И я все время осторожно трогал его языком и выплевывал горячую слюну, пока наконец боль в зубе не затихла.

знакомое побережье было загромождено

С этого дня началось мое почти ежедневное хождение к Флеммеру и лечение зуба, подвигавшееся не быстро, не медленно, а именно так, как полагалось по всем правилам добросовестного зубоврачебного искусства. Не буду описывать подробности, да они и не имеют существенного значения, кроме того что это была какая-то часть моей жизни, моего тогдашнего бытия.

Замечу только, что надолго запомнилась мне шикарная улица, где практиковал Флеммер, его громадная, дорого и солидно обставленная квартира, казавшаяся мне всегда пустой, горничная-ассистентка в батистовой наколке, накрахмаленной юбке и какой-то мантии, делавшей ее отчасти похожей на монахиню. Лечение зуба имело свои прелести. Отправляясь к Флеммеру один, без папы, я экономил трамвайные деньги и карманную мелочь, выдаваемую мне на тот случай, если я захочу напиться на улице зельтерской воды или хлебного кваса.

В конце лечения у меня составилась кругленькая сумма копеек в сорок, и я с утра до вечера размышлял, на что бы их истратить. Не буду вспоминать сверления зуба бормашиной, один звук которой, проникая в глубь всех моих суставов, до самого мозга костей, заставлял содрогаться весь мой организм. В особенности не буду вспоминать тот миг, когда тончайшая изогнутая игла еще не коснулась обнаженного нерва, а уже все мое существо испытывало грядущую адскую боль и опять она, эта боль, как бы окрашенная в ярко-красный, огненный цвет, пронзала меня, как раскаленная проволока.

Потом уже все пошло гладко, хотя все еще страшила ужасная бормашина, расчищающая дупло своим крутящимся сверлом с крошечным шариком на конце, но это всем хорошо знакомо и не стоит на этом задерживаться. Зато как прелестны были жаркие одесские дни и зелено-белое кружево цветущей по всему городу акации, их сладкий, даже — я не боюсь сказать — сладострастный запах и ощущение своего легкого, еще почти детского тела, успокоившегося зуба и приятного, теплого пота под зимним гимназическим костюмом, который я надевал всякий раз, отправляясь лечить зуб, так как считалось неучтивым посещать такую знаменитость, как Флеммер, в коломянковой застиранной летней форме… Козырек зимней фуражки, его внутренняя часть, был покрыт горячим, как кипяток, потом, струившимся по моим вискам.

Несмотря на это, я чувствовал себя необыкновенно свободным, раскованным, неземным. Когда дупло было наконец превращено в гладкое гнездышко для пломбы, Флеммер приступил к самой важной операции лечения моего зуба. Сидя в зубоврачебном кресле, поднятом почти под потолок, по которому сновала красивая летняя бабочка, с крахмальной салфеткой под подбородком, я углом глаза следил за тем, как Флеммер толчет что-то в маленькой фарфоровой ступке, а потом растирает какой-то серебряный порошок на стеклянной плитке, прибавляя какие-то капли и превращая порошок в металлически-темную пасту.

Наконец он крошечной лопаточкой стал заполнять дупло моего зуба этой теплой пастой, имеющей привкус цемента. Он работал медленно, то опуская меня, то снова поднимая, он трудился, как пчела, пускающая в свою ячейку по маленькой капельке нектара, смешанного с цветочной пыльцой, а затем заделывающая ее теплым воском. Когда дупло было заполнено, он виртуозным движением своего инструмента срезал излишки пасты, примял еще не успевшую затвердеть пломбу своим толстым пальцем и велел мне до вечера ничего не есть и прийти через два дня, когда лечение будет полностью закончено.

В последний день мы пришли с папой к Флеммеру, и он долго шлифовал пломбу бормашиной, на шпенек которой был насажен картонный, а может быть и наждачный, кружок. Он бешено крутился, шлифуя сильно нагревшийся металл пломбы, и осыпал мой язык сухой наждачной пылью. Мы вышли на улицу с папой, который улыбался болезненной улыбкой. Пломба выпала ровно через месяц. Посреди церкви под темным куполом на длинной цепи висит паникадило, уставленное свечами, необожженные хлопчатобумажные фитили которых соединены между собой единым пороховым шнуром, его конец висит высоко в воздухе, готовый в любую минуту воспламенить все свечи паникадила, образующие два круга — большой и малый.

И вот сторож становится под паникадилом, держа в руках шест с маленькой зажженной свечкой на конце. Едва пламя свечи касается кончика порохового шнура, как мгновенно вспыхивает длинный огонь и стремительно бежит вверх; пожирая шнур, он волшебно-молниеносно обегает оба круга свечей, зажигая их фитили как будто бы все разом, и вдруг церковь наполняется теплым торжественным светом восковых свечей, выхватывающим из рассеявшегося мрака церковных закоулков разные предметы: Вся эта бутафория была ярко озарена паникадилом и золотыми кострами свечей, которые уже успели наставить перед иконами прихожане.

И чем ярче и пестрее делалось в церкви, тонущей в сиреневых волнах ладана, тем таинственнее и нежнее синел весенний мартовский вечер за узкими церковными окнами. Музыка Мама держала меня за пухлую ручку, и таким образом мы дошли до ближайшего от нашего дома угла, где помещалась почтовая контора. Я еще никогда не заходил так. В своем маленьком темно-синем пальтишке с золочеными якорными пуговицами я едва доставал до края маминой жакетки, обшитой тесьмой, так что в то время, как мама отправляла заказную бандероль, ничего особенно интересного в почтовой конторе я не заметил, если не считать крашеного железного сундука с двумя висячими замками и сильного запаха где-то за мамой дымно пылающего сургуча и отблесков его бурлящего багрового пламени.

На том же углу была будка, возле которой остановилась мама и, подняв вуаль с подбородка до носа, выпила стакан зельтерской воды, а я в это время держался за подол ее суконной юбки и, приподнявшись на носки, старался увидеть, что там делается в глубине будки, но ничего интересного не заметил, кроме двух стеклянных спаренных баллонов. В одном был красный, а в другом желтый сироп. Ещё подростком он восстанавливал оружие и собирал механизмы.

Автоматы, ножи, пистолеты, арбалеты и многое другое было разложено и развешано по всей комнате. Всё старьё, найденное в рейдах или полученное от Надзирателей он упорно восстанавливал, если это было. Иногда советом помогал Леон. Хотя, ответа откуда Леон сам знает почти всё об оружии, а ещё и умудряется помнить, Ник так и не получил. Ещё в Центре, заручившись поддержкой одного тренера, бывшего инженером до Столкновения, он собрал для себя косу, лезвие которой складывалось в рукоять, пока не приходило время.

Трейсеры, впрочем, считали оружие тяжелым и неуклюжим, но в поединки с Ником вступать отказывались, на что он только ухмылялся.

Пока Ник выбирал себе новый противогаз и фильтры, договариваясь с Хэнком, Хизер прихватила у фермера несколько яблок и протянула одно из них. Неплохой нож, надо сказать. Я не хочу тратиться на радиоактивные яблоки, — она улыбалась и вертела головой, рассматривая прилавки торговцев.

Они чуть более радиоактивные, чем те овощи и мясо, которые мы обычно едим, думаю, не помрем. Несколько Выживших занимались своими делами — чинили одежду и перебирали выращенные на импровизированных фермах овощи. Старики Выжившие всегда отличались о тех, кто родился после Столкновения. Они хранили множество различных предметов, пытались воссоздавать еду и напитки прошлого, из того, что росло сейчас в пределах досягаемости или на плантациях, а желающих пытались научить читать.

Ник часто расспрашивал их о Столкновении, но никто не знал подробностей, да и говорили об этом они неохотно. Выживших среди жителей Риверкоста не очень много и держатся они особняком — в основном старики. Те, кто во время Столкновения были молоды, а то вовсе детьми, сливаются с толпой — становятся фермерами, торговцами или рабочими, они не хотят выделяться.

Я наконец сварил из трав нечто похожее на чай, а ещё у меня в этот раз получился вполне сносный самогон! Не дожидаясь ответа, Хизер достала из сумки тяжёлый свёрток и протянула его Леону. Он аккуратно развернул книгу, трепетно перелистывая страницы. Кажется, таких книг старик Леон не видел уже очень.

Он щурился, вглядываясь в немного расплывшийся шрифт, и задумчиво проводил рукой по подбородку. Если позволишь оставить книгу на время, я попробую найти того, кто прочитает.

Ледниковый щит и люди на нем

Нас тут много из разных мест, и языков гуляет тоже не мало, может, кто и узнает, — Леон закрыл объёмный том и аккуратно положил. За разговорами время шло незаметно. Лицо Ника помрачнело, когда он заметил в десятке метров от них группу Надзирателей. Они всегда ходили в одинаковой чёрной форме с плотными вставками на плечах, жилетах и коленях. С одинаковым оружием — чаще всего это были химические винтовки.

Лиц никто не видел — они были скрыты противогазами даже тогда, когда Надзиратели патрулировали улицы в жаркие летние дни. Леон, заметив их, притих и опустил голову. Казалось, Выжившие боялись Надзирателей больше, чем кто-либо. Группа молча проследовала по улице, и удалилась по переулку вглубь жилого квартала. Сегодня в городе было спокойно. Так бы и вскрыл каждому из них горло, — Ник стиснул зубы и старался говорить тише.

Тем временем, Леон, проводив Надзирателей взглядом, уже тянулся за бутылкой с мутной жидкостью. Затем жестом показал её напарникам. Попрощавшись со стариком, Ник поднялся и указал Хизер дорогу, ведущую к пляжу.

Лунный свет подрагивал и рябил, отражаясь в воде, а ветер заставлял обломки кораблей постанывать, будто каждый порыв вызывал у них приступ боли. Хизер радостно стянула с себя тяжёлые ботинки и опустила ноги в ещё тёплый, приятный песок. Ник последовав её примеру, скинул плащ и снял ботинки. Ночь уже перевалила засередину, и небо приобрело глубокий синий оттенок, который разбавляла луна и немыслимое количество звёзд. Ник поднёс бутылку к носу и вдохнув резкий запах. Решившись, он сделал несколько маленьких глотков.

Обжигающий самогон потёк от пищевода к желудку, вызывая довольно неприятные ощущения, и он жестом попросил у Хизер флягу с водой, боясь сделать вдох. У него он и вправду получился совсем по-другому, — Ник откашлялся. Ник почувствовал, как каждая мышца в теле теряла контроль, звёзды в небе расплывались странными узорами, а Хизер казалась ему галлюцинацией, которая вот-вот станет мутным пятном, или вообще исчезнет.

Он завалился на песок и закурил, наблюдая за вьющейся струйкой белого дыма. Сколько прошло времени за эти созерцанием, Ник не знал, но казалось, что целая вечность. Сознание подёрнулось туманом и сон проник в голову. Над головой тусклым светом моргала лампочка, оповещая о том, что генератор барахлит. Он стоит, опираясь руками на стол и надрывая горло пытается перекричать Мартина. Ему всего восемнадцать, и худощавый командир никак не желает признавать, что навыки и способности Ника превышают его собственные.

Они до звона в ушах орут друг на друга в кабинете Джейсона, пока, наконец, Нику в челюсть не прилетает костлявый кулак. Следующей ночью из десяти человек в Палладиум вернулись лишь трое — остальные попали в смертельные в ловушки пиратов. Ник не видел ничего вокруг и пытался придушить Мартина, прижав к стене, пока кто-то из дежурных Надзирателей не вырубил его, ударив чем-то в затылок.

Я хочу заглянуть к Уолтеру. У входа в Палладиум работала группа Надзирателей — они приехали на нескольких пошарпанных автомобилях, краска с которых давно облупилась и не все двери были на месте. В рассветном полумраке силуэты казались призрачными и размытыми.

Обычно Надзиратели даже по важным делам приходили в Палладиум пешком, а машины использовали только для доставки ресурсов — топливо и запчасти в дефиците даже у. Трейсеры тоже пользовались автомобилями, но только для того, чтобы привезти в город воду или древесину.

Хизер осталась у входа, встретив взъерошенную и довольную Сэм, а Ник, обойдя группу устремился в лазарет, по коридору первого этажа, мимо холла и душевых. Генри — медик, был единственным Выжившим в Риверкосте врачом, его помощники суетились над ранеными, помогая делать перевязки и инъекции. Генри предпочитал брать в лазарет только тяжело раненых, выдавая остальным трейсерами медикаменты для самообслуживания, а простых жителей и вовсе отваживал, принимая только в исключительных случаях.

Он сидел за столом, раскладывая листы с записями по стопкам, и поправлял исцарапанные, кривые очки на носу. Старик поднял на него взгляд и вымученно вздохнул. Ранение огнестрельное, командир, мне сложно справляться с такими, пулю еле нашел. Да и стар я уже, — он снова уткнулся в бумаги. И ещё, мои бинты на руках совсем истаскались и антидоты заканчиваются.

Они если и есть, то на складе, куда мне доступа никто не давал! Нечем лечит ни твоего Уолта, ни других раненых! Я еле свожу концы с концами. Ник бегал глазами по пустым полкам, понимая, что Генри ни в чем не виноват.

Он сжал рукоять до хруста в пальцах. Уже перешагнув первую ступеньку крыльца, он с усилием нажал на разъём механизма большим пальцем, выпуская лезвие косы на свободу. Отыскав в толпе старшего по званию Надзирателя, выгружающего из машины ящик, он направился прямиком к нему, игнорируя Хизер, которая обернулась на него, окрикнув. Подойдя вплотную, Ник навис над ним чёрной тенью и что-то спрашивал с явным раздражением.

О чём именно они говорили, Хизер с такого расстояния не слышала, но, предчувствуя, что напарника может неплохо занести, поспешила к. Холодная сталь в голосе Ника пронизывала от пальцев на ногах до самых кончиков волос. Нет, он не кричал и даже не крыл матом низкорослого Надзирателя, но почему-то Хизер казалось, что ещё пара минут и голова солдата покатится вместе с противогазом по холодному асфальту.

Отвали, — Надзиратель попытался развернуться и снова заняться разгрузкой ящиков, но сильная рука Ника схватила его за плечо и вернула в прежнее положение. Хизер подошла и взяв Ника за локоть, попыталась отвести подальше, на что он лишь дернул рукой, освобождаясь.

Кровь в жилах начала закипать, и исступление подступало всё ближе к горлу. В последние несколько месяцев получить лекарства и антидоты со склада стало практически невозможно, теперь ситуацию спасало лишь то, что в прикладе автомата всегда был неизменный запас веществ, от которого сейчас осталась только половина. Продолжишь, я пристрелю тебя, — Надзиратель достал из-за спины винтовку, заряженную химическими капсулами.

Пока не поздно, лучше заткнись и Но договорить он не успел. В эту секунду Ник замахнулся, и его костлявый, но сильный кулак, направился в сторону чёрного противогаза, заставив челюсть Надзирателя хрустнуть, а маску съехать на бок. Ник поднял косу, беря достаточный замах, чтобы снести Надзирателю голову, когда услышал приглушенный выстрел и почувствовал, как тонкая игла капсулы с химикатом впивается в ногу выше колена.

Голос Надзирателя, который подошёл к еле державшемуся на ногах Нику, уже звучал издалека, будто из-за стены воды. Боль разъедала каждую мышцу, а голос стрелявшего заглушался неистовым звоном в ушах. Ноги начало сводить судорогой и Ник, покачиваясь, изо всех сил старался не упасть. Мысли разбегались в разные стороны, обрываясь, не успев начаться, а мир превратился в мутное пятно. Испуганная Хизер стояла совсем близко, но пока рядом был Надзиратель, она не решалась сделать даже шага.

По её спине пробежала холодная волна страха и обхватив своими ледяными пальцами повисла на шее, попутно сползая куда-то под рёбра.

знакомое побережье было загромождено

Каждый вдох и выдох давался невероятно тяжело, а на виске забилась в тихой истерике вена. Надзиратель, подойдя вплотную к согнувшемуся почти пополам Нику, поднял правую ногу и с размаху саданул ему в грудь, отталкивая от. Почувствовав удар и оказавшись на спине, Ник, наконец-то смог закричать. Крик, разнёсшийся по округе, просил только об одном. Мышцы свело в конвульсиях, и тело скручивало в неестественные позы каждые пару секунд.

Пронизывающее острыми иглами ощущение растекалось по организму, будто намереваясь вырвать наружу каждую мышцу и сухожилие. Дыхание стало тяжёлым и сбивчивым — вещество действовало на нервную систему и легкие, которые с трудом выполняли свою функцию, сжимаясь спазмами в поисках кислорода. Надорванные голосовые связки превратили крик боли в сдавленный хрип, и сердце от такого напряжения пропускало удары, глухо ударяясь о ребра. Надзиратель безучастно наблюдал за этим представлением ещё около минуты.

Мысли Хизер метались из стороны в сторону, и когда Надзиратель отвернулся от скрученного Ника, она кинулась к нему, всё ещё не решив, как поступить. Подхватив под руки, она с трудом поволокла его по асфальту. Несмотря на свою худощавость, Ник, всё-таки был довольно тяжёлым. Мы почти у цели Хизер оглянулась по сторонам, и поймала на себе взгляд остолбеневшей Сэм. Саманта, будто очнувшись от гипноза, подхватила Ника под одну из рук.

Больше помочь никто не решился. Разбуженные трейсеры выглядывали из нескольких окон, устало зевая и наблюдая за происходящим, а на пустынной улице сейчас были только Надзиратели. Как только они преодолели лестницу ко входу, и затащили Ника в холл, Хизер сняла с него автомат. Вытащив из приклада ампулу с противоядием и автоматический шприц, дрожащей рукой она ввела зеленоватую жидкость в вену на сгибе локтя, пока Сэм зажимала руку Ника чуть выше.

Заметив, что через несколько секунд его прерывистое дыхание стало выравниваться, она устало прислонилась спиной к холодной стене, положив голову Ника к себе на колени. От усталости всё тело ломило. Хизер отрицательно покачала головой, и Саманта, вернув оружие, удалилась вверх по лестнице. Сквозь проёмы окон в холл проникал теплеющий воздух, и в первых солнечных лучах танцевали частички пыли, поднятые десятками пар ботик, возвращающихся из рейдов отрядов. Иногда к ним кто-то подходил, но увидев, что в бессознательном состоянии лежит на полу Ник, ухмылялись и отмахивались.

Хизер уже была не в состоянии злиться на. Несмотря на усталость, в общую комнату возвращаться не хотелось — соседи по комнате из других отрядов с ней почти не общались, и пребывание там ей доставляло только неприятные ощущения. Иногда, прихватив с собой тонкое одеяло, она напрашивалась поспать в командирской квартирке Ника, устроившись на продавленном диване. Соседки только хихикали ей в след, будто бы невзначай шипя в спину: Ник, заметив свое положение на коленях, поспешил сесть, посчитав это проявлением слабости.

Он огляделся по сторонам, подтягивая к себе лежащий поодальавтомат, и подбирая использованную ампулу антидота. Ему всегда казалось, что проявить слабость, все равно, что выкопать себе могилу. Несмотря на сопротивление, она подхватила его под руку и помогла проковылять до пятого этажа. Тащиться по лестницам было тяжело, и он часто останавливался, сдерживая подступающую тошноту и пережидая головокружение.

Ник завалился на кровать в одежде и металлическая сетка под ним жалобно заскрипела. Хизер потрепала упавшего лицом вниз командира за плечо и поняла, что он уснул сразу, как только очутился на кровати. С восходом солнца жизнь Палладиума замирала. В коридорах и комнатах было тихо, лишь эхом раздавались шаги неспящих трейсеров, шумела льющаяся из бочек ледяная вода в душевых, и слышались редкие, тихие разговоры.

Не только Палладиум, но и весь Риверкост приостанавливал свою деятельность — жители скрывались от жары в потрепанных временем, дождями и ветром домах, набираясь сил, пока не наступит новый вечер. Глава 3 Хизер вернулась в комнату Ника с сухим пайком и полной флягой воды уже под вечер. К её удивлению, он не спал — сидел на кровати прислонившись к стене, и старательно перевязывал старые бинты на обожжённых по локоть руках.

Повязку на левый глаз не надел. В принципе, мог и не надевать, травмированный глаз всё ещё видел размытые силуэты и единственное, что доставляло неудобства - он нещадно болел от яркого света. Чем он в тебя выстрелил?

Мог бы просто оглушить… - он слабо усмехнулся и стал рассматривать результаты своей перевязки. Это не смешно - ты же мог умереть от шока или остаться овощем! Ну, хоть не умирай тогда у меня на руках! Ты сам напрашиваешься постоянно! Ради абстрактной мести непонятно за что?! Ник смотрел на покрасневшее от переизбытка эмоций лицо Хизер. Ради того, чтобы вы могли выжить, если будете ранены… Я спрашивал, почему они перестали привозить медикаменты и антидоты, — чувство, которое, как казалось Нику, было сродни обиде, мгновенно зародилось где-то в солнечном сплетении.

Сегодня приезжают новобранцы, встретимся у входа в Палладиум, — он замолчал и отвернулся к проёму окна, дав напарнице понять, что разговор окончен. Ник лениво наблюдал, как по летнему небу плывут облака. Боль, наносимая переоборудованным под капсулы с отравляющей химией автоматами, пистолетами и винтовками не всегда была одинаковой. Вообще, Надзиратели, трейсеры и все те, кто носил оружие, знали о четырёх категориях вещества для боевого применения.

Первая категория, бледно-жёлтого цвета, только оглушала противника на несколько часов. Зачастую от этих капсул человек терял сознание или не мог двигаться. Вторая категория, насыщенного жёлтого цвета, применялась Надзирателями чаще всего — она вызывала болевой синдром, дезориентировала, но не причиняла серьезного вреда здоровью.

Такими химикатами Надзиратели пользовались тогда, когда им нужно было увезти людей, при этом не сильно навредив им, будто просто оглушить было недостаточно. Третья категория, которую он, собственно, и получил в бедро сегодня утром, вызывала невыносимую боль, судороги и даже внутренние кровотечения. Пережить капсулу оранжевого оттенка мог далеко не каждый — мучительная смерть от кровотечений или болевого шока была не редкостью.

Ник тяжело поднялся с кровати — голова ещё кружилась. Он подошёл поближе к пыльному, треснувшему зеркалу, стоявшему у двери, изучая последствия пережитых ощущений. После химии под глазами всегда проступали тёмные пятна, а кожа казалась синюшной. Эффект скоро пройдёт, но выглядит всё равно - так. Ник выпрямился, всё ещё устало смотря в своё отражение. На самом деле, ему до сих пор было плохо после такой ночи. Высокий, худощавый, но с развитыми мышцами - он выглядел выносливым, и намного моложе своих тридцати, но По всему телу расползалась паутина шрамов - старых и свежих, полученных в боях, рейдах и стычках, а руки от кистей до самого локтя были обожжены химикатами.

Сахалин в фотографиях | ВКонтакте

На одном из рейдов ему пришлось по локоть залезть в отравленный водоём, чтобы достать оборудование, за потерю которого могли казнить. Ценой прибора стала кожа на руках, которая теперь выглядела очень плохо и стала настолько чувствительной, что Нику приходилось постоянно забинтовывать руки, чтобы не получать раны каждый раз берясь за оружие.

Полученный ещё в юности ожог верхней части тела был почти без рубцов, и большим пятном растекался на половину груди, левое плечо, шею и часть лица, от чего его и без того повреждённый, белёсый глаз выглядел ещё хуже. Ситуацию спасали чёткие и довольно тонкие черты лица, высокие скулы и хитрая ухмылка. Ник снял со стены арбалет, рассовал по разгрузочному поясу несколько метательных ножей и два химических револьвера, предварительно пополнив капсулами барабаны. Накинув плащ и прихватив автомат, он быстрыми шагами направился в подвал, куда Надзиратели привозили большие баллоны, наполненные сжатым воздухом.

Сколько бы в Палладиуме не просили, Надзиратели так и не дали им оборудования для самостоятельной заправки, видимо, боялись потерять часть своего контроля. В подвале было сыро. В сумеречном помещении, которое освещалось лишь несколькими лампами, работала группа трейсеров — снимали с подставок опустевшие ёмкости. Она давала распоряжения отряду и следила за тем, как тяжёлые баллоны перекатывают поближе к выходу.

Всего пару дней. Со всем арсеналом своего отряда, - Анна неторопливо подошла к нему, прищурено рассматривая.

Я не только за воздухом приходил, и капсулы брал, и топливо. Знаешь ли, мои ребята бочки с водой на себе возить не умеют, - он попытался сделать доброжелательное лицо. Можно подумать, ты одна. Заправь мне пистолеты, и я уже свалю, — Ник вытащил револьверы, показывая, что баллоны на них совсем маленькие. Сначала, оружие, переделанное под капсулы, было только у Надзирателей, и появилось далеко не.

Первый десяток лет они, как и все остальные, пользовались холодным и огнестрельным оружием, но запасы патронов на Побережье постепенно начали иссякать и их сменили капсулы с ядом.

Подбирать стреляные гильзы и пытаться собрать патроны самостоятельно было неблагодарным делом - на Побережье невозможно найти селитру. Вероятно, запасы всех оставшихся химикатов со складов и заводов вывезли когда-то сами Надзиратели, чтобы лишить Риверкост и другие резервации возможности клепать патроны "на коленке". Принцип работы нового арсенала остался прежним, только порох заменили механизмы подачи воздуха под высоким давлением из небольших, прикрепленных к рукояткам или прикладам баллонов.

Правда, стрелять химикатами на большие расстояния не получается, всё же, сжатый воздух — не порох. Да и баллоны с воздухом имеют свойство быстро пустеть. Спустя около трёх десятков лет, оружие с химическими капсулами стало таким же обыденным, как топор, или, например, мачете, хоть и применяется не. Надзиратели исправно привозят заправленные баллоны и увозят опустевшие, поэтому недостатка в них.

А этот сырой подвал я ненавижу больше всего, - она хмыкнула. Аккуратно обойдя перетаскивающих баллон парней, он поднялся из подвала в коридор, по которому уже сновали туда-сюда проснувшиеся трейсеры.

Заметив впереди белобрысый затылок Алекса, он поспешил его догнать. Где я запчасти возьму? Эта колымага рассыпается на глазах. Если нет, тогда к Джейсону. Солнце скрылось за горизонтом, и на Риверкост опускались сумерки. На небольшой площади перед Палладиумом собралось немало народу. Жители пробирались вперёд, в надежде увидеть среди новобранцев своих детей. Подростки спрыгивали с грузовиков, выстаиваясь небольшими группами. Ника всегда передергивало от того, какими потускневшими глазами эти дети смотрели на всё происходящее.

Некоторые из них оглядывались, узнавая свои имена в выкриках из толпы, но тут же отворачивались. В Палладиум Риверкоста не всегда возвращаются те, кого забрали в Центр отсюда — по соседству с городом есть ещё две небольшие резервации и тех, кого отправляют в местные управления перемешивают так, чтобы у новоиспеченных трейсеров не было отвлекающих факторов.

Центр вообще делал всё, чтобы у детей не оставалось воспоминаний о семье и родных. Восьмилетний ребенок, которому в течение нескольких лет промывают мозги и заставляют тренироваться до потери пульса, в конце концов, может напрочь забыть даже родителей.

Как они… - сказал он чуть тише. Ник цокнул, поймав на себе грустный взгляд матери того пацана. Что-ж, хоть что-то у них вызывает такую радость. Хотя, если этого малого всё-таки заберут, то он очень скоро поймёт, что не всё так радужно. И хочется тебе, пацан, заниматься этим? Принимая от приехавшего с ними командира список, он пробежался по строчкам. Пять человек в разведку, семеро к "чистильщикам" на борьбу с пиратами, двое в отряд ответственный за воздух, двое к охотникам, один в отряд, отвечающий за анализ и поставку воды, самых слабых на кухню, сколько их там останется… Кхм… Двое… - Ну приехали… — Ник шаркнул ногой по асфальту, недобро взглянув на Джейсона.

У меня боец в лазарете, рук не хватает! Между всем прочим, эти чёртовы бочки не такие уж и лёгкие! Ник сплюнул в сторону, и искоса заглянув в список в руках Брока, отыскал в списке нацарапанное шифром подразделение и единственное имя под ним: Невысокий, худой мальчишка, с сантиметровым ёжиком на голове сделал шаг вперёд.

Ник хлопнул себя по лбу ладонью рассматривая этого щуплого подростка с испуганными глазами. Позже поговорим об остальном. Алекс коротко кивнул, и взяв Мэтта за плечо повел внутрь. Ник проводил их взглядом и высмотрев в толпе скучающую Хизер, направился к. Она стояла, прислонившись к стене, периодически зевая, и лениво наблюдала за новичками и столпившимся народом.

Он подкрался к ней незаметно, чувствительно ткнув в рёбра указательным пальцем. А это, - он кивнул на арбалет и похлопал по разгрузке с револьверами. Попробую у него достать что-нибудь полезное, может, он сможет кое-какие запчасти для машины найти.

Хизер вообще была довольно своеобразным человеком, что поражало Ника год за годом. Девчонка попала в Палладиум, как и все — в пятнадцать лет. Тогда она была слабее и глупее, но в ней было что-то, что его привлекло. Впервые Ник столкнулся с Хизер в коридоре верхних этажей здания, там, где находится администрация. Она шаталась по коридору кого-то ожидая, а он вышел от Джейсона после очередной разборки.

В разгневанном состоянии Ник не заметил девчонку небольшого роста и чуть было не сбил. Тогда она показалось совсем ребёнком и посоветовав убраться с дороги, он снова зашагал по коридору. Хоть и испугавшись долговязого Ника, Хизер окрикнула его и сказала, что трейсер скоро потеряет автомат, так как ремень совсем перетёрся рядом с одним из креплений. Он остановился и проверил. В тот момент Ник понял, что она успела приметить такую деталь всего за пару секунд, что смотрела на него, и к тому же не побоялась сообщить.

  • Book: Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона
  • ЗАМЕРЗШЕЕ МОРЕ

Конечно, автомат не потеряешь так просто, но внимательность к деталям зацепила. В тот же вечер он попросил Джейсона отправить девчонку ему в отряд.

С тех пор прошло пять лет. Хизер единственная, кто видел Ника во всех состояниях и любом настроении, и порой он совсем не понимал, как она его терпит. Постепенно её присутствие стало необходимым, словно воздух, и Ник старался хотя бы иногда затыкать свой характер подальше, хотя бы ту часть, которую был способен контролировать. Он вздохнул, вспоминая Центр. Стать трейсером хотелось почти каждому — Алексу с детства рассказывали, что у трейсеров есть оружие, еда, одежда и куча таких ресурсов, которые обычные жители могли получить только в малых количествах.

К тому же, в Палладиуме есть фонарики, бензин и несколько автомобилей на службе, а ещё склады забиты всем, что только можно представить. Алексу всегда казалось, что стать трейсером — значит приносить пользу и жить. Когда руководство Центра в очередной раз приехало, чтобы выбрать в свои ряды детей, Алекс из кожи вон лез, чтобы идеально пройти полосу препятствий, которую они установили на окраине города, ответить как можно лучше на вопросы, и всем своим видом показать, что он сильный и сообразительный.

Когда его увозили с десятком других детей, мама делала вид, что очень им гордится, но лицо её было искажено страхом, а в глазах стояли слёзы. Алекс бережно хранил у себя подаренную матерью золотистую блестящую сережку и не забыл её. Ему посчастливилось вернуться домой — в Риверкост, но мать он так и не нашёл. Как оказалось, её уже пару лет, как забрали и увезли неизвестно куда Надзиратели. Знаешь, я плохо помню их лица, а имена и вовсе забыл. Может, оно и к лучшем? Они добрались до третьего этажа.

Там хранится одежда, часть медикаментов, карты, оружие, фонарики, химзащита. На втором этаже в основном продукты, которые можно хранить. Генераторы, топливо, баллоны с воздухом и что потяжелее, храним в подвале и подземном помещении. Выжившие говорят это парковка — там раньше люди ставили свои автомобили.

Мы тоже свои машины ставим у выезда. Ответственные за склад даже им не всегда выдают всё, что попросят, — Алекс замолчал, ожидая вопросов. Кажется, наш командир не сильно рад был, что я попал в отряд, — он вздохнул.

Наш отряд занимается водой.